идеологическая перспектива российского политического режима (часть 3)

[grigoriis]

Глава I. Идеология режима: артикулированные и нет идеологемы и приоритеты правления: их подоплека и возможные последствия

Часть 3.

В любом случае, это функциональное определение режима, а не сущностная характеристика центральной его группы – властной элиты.
В перспективе, при дальнейшем продолжении этих логически возможных тенденций в социальной эволюции общества и его политического режима, идеология режима может реально (а не только формально) прийти в противоречие с интересом «класса-высшего чиновничества», сутью «внутренней» идеологемы которого, по всей видимости, осталась эксплуатация государственной ренты[1]. Возможно здесь более уместно говорить, что извлечение государственной ренты – это решение определенной проблемы. Конечно, да. Но любое решение любых проблем кем-то, для оправдания своих действий, а, в конечном счете, и для большей их эффективности, требует идеологического обеспечения. Решаемая проблема этой группы – получение государственной ренты, а идеологическое ее оправдание лежит в моральном релятивизме «либерального» экономизма. Соответственно существующий режим политики (в исходной форме) задумывался как наиболее оптимальный механизм – путь для этой группы решать эту очевидную ее проблему, но трансформация идеологии режима политики под влиянием общественного развития привела, пока – в формальное, но противоречие идеологии режима и его исходной задачи – обеспечивать возможность решения именно этой проблемы[2] для этой группы деятелей. А именно эти деятели – главные персонажи, осуществляющие власть в рамках данного режима политики. Поэтому, с определенной долей условности, и с некоторой семантической неточностью, можно в практических целях исследования отождествлять эту элитную властную группу с тем режимом политики, в рамках которого она занимает соответствующую иерархическую позицию: а именно говорить, и фактически это так, что данный политический режим, если его персонифицировать, является режимом осуществления целей этой группы, т.е. режимом класса высшей бюрократии. Конечно, это не отменяет обозначенного выше факта общественного влияния на параметры этого политического режима, и их изменений, но показывает нам, его (влияния) институциональную непрочность: т.е. пока еще слабую восприимчивость данного режима политики к общественным интересам, даже несмотря на наличие формальных выборных процедур, и полное позитивное принятие этого факта обществом – его ведущими, политически активными и значимыми, элементами; что, само по себе, тоже является одной из фундаментальных черт этого режима политики.
Будет логичным, в свете проблемы влияния, политического воздействия на функционирование режима, сказать о «внешнем факторе»: точнее о взаимодействии рассматриваемого режима и его институтов с глобальной политической системой. Мы будем исходить из того, что уже сейчас существует (или, по меньшей мере, во многом практически сформирован) глобальный социум, который не сводится к механической сумме национальных обществ, а представляет собой новое качество системы, не редуцируемое к набору составляющих его элементов. Этот глобальный социум имеет свою политическую систему, во многом еще распределенную в национальных политических структурах, но, тем не менее, мы можем говорить о существовании глобального режима политики, который, в т.ч., создает среду для существования национальных режимов: определяя параметры функционирования локальных режимов политики. Эти уровни режима должны быть в определенной мере согласованными, для возможности их нормального функционирования. Для простоты мы будем говорить об этом лишь как о «внешней среде» российского политического режима. Мы увидели, что во внутренней среде рассматриваемого режима, можно выделять российский социум (политически значимый как целое), который имеет недостаточное влияние для полного (или близкого к этому) определения и контроля национального политического режима, и также существует, напротив, непропорционально влиятельная узкая группа, в известном смысле – политическая корпорация, полностью определившая изначально характер политического режима к началу 2000 г., и продолжающая оказывать практически определяющее влияние на функционирование данного режима. Но в этой схеме не учтено ограничивающее российскую властную корпорацию влияние внешней среды, в частности, такого значимого актора метауровня как политическая система США[3] и Запада в целом. Если влияние российского социума на свой политический режим пока чрезвычайно мало, то этого нельзя сказать о влиянии «внешней среды» на режим функционирования российской политики. «Внешний фактор», как представляется, определяет, прямо и опосредовано, российский политический режим в такой же мере, как и российская властная корпорация. Это можно проиллюстрировать и тем фактом, что электоральные процедуры существуют (несмотря на их «рационально» понимаемую элитой ненужность и вредность для себя), конституционные сроки должностных полномочий высших российских чиновников[4] соблюдаются. Мы беремся утверждать, что если бы вопрос о конституционных ограничениях сроков полномочий определялся бы исключительно внутрисредовыми процессами рассматриваемого режима: т.е. этот вопрос был бы исключительным решением российской властной корпорации и российского социума, то этот вопрос был бы решен путем консенсуса двух обозначенных сторон, в пользу снятия конституционных ограничений[5] режима российской власти. Но этого не произошло в рассматриваемый период и, вероятно, не произойдет впоследствии именно благодаря сигналам из «внешней среды», к которым российский режим чуток. В чем причина столь ключевого влияния «внешней среды» на российский политический режим? Можно предположить, что контролирующая режим властная группа имеет все основания, исходя из прагматических соображений, приводить в некоторое соответствие российский политический режим внешним «требованиям». Это является дополнительной страховкой от развития серьезных девиаций по отношению к общемировым тенденциям современной социальной эволюции. Включенность, независимо от ее причин, российского политического режима в глобальный контекст дает возможность части российского политического общества, опосредованно внешней средой, реально воздействовать на параметры режима и его идеологию, помимо желания властной российской корпорации и основной массы российского населения.
В качестве яркого примера такого воздействия и негативной реакции на это воздействие правящей российской элиты является новая идеологема властной корпорации (уже вне временных рамок рассматриваемого периода режима, но его объясняющая) – «суверенная демократия» Владислава Суркова. Как представляется, наряду с «либеральной империей» Чубайса, концепция Суркова также свидетельствует об идеологической трансформации, начатой еще в рассматриваемый период. Говоря в общем, «внешняя среда» является важным источником для формирования идеологии режима, и, одновременно, реципиентом продукции режима, осуществляющем его коррекцию. И хотя роль «внутренней среды» в лице становящегося российского политического социума будет, видимо, возрастать – будет возрастать и роль «внешней среды» с одновременным снижением значения властной российской корпорации как консолидированной группы с единым осознанным интересом. Более того, можно прогнозировать стирание границы «внешней» и «внутренней» среды, по мере того, как российский социум будет интегрироваться в глобальный. Если не произойдет маловероятное, а именно то, что российская властная корпорация, несмотря на свой прагматический интерес[6], резко и жестко идеологически (и соответственно – практически) противопоставит себя, как главный элемент внутренней среды режима, глобальной системе, то, можно предполагать, мирное и постепенное включение российского политического режима[7] в глобальное политическое пространство. Конечно, в этом случае, должны произойти фундаментальные изменения, прежде всего, в статусе и/или идеологическом наполнении местной политической корпорации, и одновременное восхождение российского социума (обусловленное значительной его идеологической трансформацией) в его политическом ракурсе, к доминированию в режиме российской политики. Это снимет те нынешние реальные опасения[8] сторонников политической демократии в России, которые справедливо высказываются сейчас, и во многом сам факт их высказывания[9], определяет то, что эти опасения не будут реализованы в действительности. Это важное свойство не только обществоведения, но и экспертного социально-гуманитарного знания: их рефлексивный характер[10]. Кроме того, как было отмечено, режим «сам» претерпевает идеологические изменения[11]: от, некоррелируемого с демократическими ценностями, «либерального» экономизма до социально-государственной идеологии, имманентно предполагающей ее демократическую направленность. Переход от концепции «управляемой демократии»[12] к концепции «общего блага», необходимым элементом практической реализации которой является режим политической демократии[13], идеологически подготавливает возможность практической трансформации режима[14] из гибридного состояния в режим настоящей политической демократии. Режим политической демократии не снимает автоматически существующих проблем в обществе, но лишь дает социальную технологию оптимального поиска сообразных и социально приемлемых путей их разрешения. Эту идеологическую трансформацию, если она все же будет пройдена, можно сравнить с переходом от метафизического поиска к социально-технологическому[15] подходу в обществоведении и в социальной практике.
Конечно, генезис рассматриваемого политического режима дает множество справедливых опасений[16] по поводу его возможностей к осуществлению трансформации, к мирному постепенному реформированию, хотя есть конкретные предложения[17], при реальной попытке реализации которых, российский политический режим кардинально изменит свой статус. Это, естественно, может произойти только при условии логичного продолжения тех тенденций идеологического развития режима, которые мы увидели и обозначили выше. Но все же «первородный» груз этого режима в лице нынешней властной корпорации (в том виде, в котором она существует и сейчас) делает не менее актуальными (и крайне необходимыми) любые попытки анализа данного режима[18], анализа его идеологии, ее трансформаций, и фактической его практики. Даже апологетические «исследования» режима могут быть полезны в этой перспективе.
Как мы уже отметили, обществоведческие исследования могут и должны быть объективными[19], несмотря на то, что они редко могут быть оценочно нейтральными. Однако, по нашему мнению, это, само по себе, нисколько не может быть признаком ущербности исследования, но, напротив, наличие собственной позиции и мнений у социального исследователя делает его исследование более направленным и структурированным, и, в конечном счете, более продуктивным. Но это справедливо при условии, что автор делает прозрачным разделение фактического материала и исследовательской его интерпретации.
Как бы то ни было, но есть сито научного и общественно-научного отбора[20], и это тот механизм, который позволяет нам накапливать постепенно реальное знание[21]. Но для действия научного отбора должен быть, в том числе, достаточный материал, который, проходя через сито отбора, формирует наше представление о реальности («данной нам в наших ощущениях»[22]): так и происходит рост нашего знания[23] о мире.
Итак, мы постарались показать в этой главе наше видение произошедшей трансформации идеологии рассматриваемого режима и заметные тенденции ее дальнейшего развития. Идеология режима эволюционировала в ходе взаимодействия с политически значимым обществом, посредством, прежде всего, электоральных практик. Соответственно, идеология режима «сдвигалась» в сторону большей социальной приемлемости и востребованности, что проверялось и отбиралось в режиме электоральной полезности (работы) идей, продуцируемых ведущей политической силой режима – российской властной корпорацией. Но, кроме двух обозначенных акторов режима (правящей группы и политически активного социума), значительное корректирующее влияние имела/имеет и «внешняя среда»: и как идеологический источник, и как оценивающий и отбирающий реципиент: часто поправляющий практическую реализацию идей, а иногда и определяющий судьбу конкретных идеологем. Это может иметь место только благодаря присущему как российскому социуму, так и властной российской корпорации идеи своей неотъемлемой причастности глобальной системе. Более того, мы полагаем, что эта тенденция будет усиливаться – что будет определять дальнейшее идеологическое движение российского режима политики в данном направлении. Даже скептические утверждения на этот счет полностью не исключают такой возможности; хотя само обсуждение этого вопроса[24] – делает такое развитие событий, по меньшей мере, возможным, – а, на наш взгляд: социально полезным и отвечающим интересам как общества в целом, так и его отдельных членов[25].
В любом случае, идеологии меняются и в соответствии с изменениями социальной действительности, но и сами конструируют пути развития этих социальных изменений. В этом смысле, очевидно, что идеология как продукт, и одновременно, как источник социальной реальности, не может быть неизменной даже на протяжении относительно короткого времени (существования рассматриваемого режима), что мы старались показать. Меняется не только социум, но, соответственно, и отдельные его индивиды, что предопределяет не только историческое развитие в своем пределе[26], но и дальнейшие возможные постисторические варианты развития[27], которые легче создавать, определять, чем предвидеть. В этой общей перспективе развития, мы полагаем, что рассматриваемый политический режим, с его официально декларируемой идеологией правления, достаточно адекватен российскому обществу этого периода; он не являлся чем-то внешним и неорганичным по отношению к соответствующему социуму, но во многом был предопределен качествами самого этого социума. И это неотделимое взаимоопределение социума и его политического режима делает затруднительным направленные изменения этой совокупности, если они осуществляются только в одной компоненте системы; но действительно стойкие структурирующие преобразования режима политики возможны, в первую очередь, в связи с изменениями общественных представлений. Это, более эффективно, могут делать ведущие благонамеренные и умудренные акторы режима, но для изначального получения ими ведущих позиций в самом политическом режиме, необходимо «внешнее» воздействие: либо со стороны местного политического социума, либо, что более актуально ввиду морально-политической слабости такового, со стороны глобальной политической системы. Эффективное воздействие глобальной системы, для целесообразного эффекта, должно быть в форме идеологического и технологического предложения, которое будет принято реципиентом, ввиду его жизненной ему необходимости.

------------------------------------------------
[1] Г. Алмонд, Дж. Пауэлл, К. Стром, Р. Далтон «Сравнительная политология сегодня: мировой обзор»
[2] «решение проблемы» здесь синонимично «осуществлению цели»
[3] Сэмюэль Хантингтон «Третья волна. Демократизация в конце XX века»
[4] в российском общественном понимании высший чиновник – безусловный верховный правитель, не нуждающийся в легитимации выборами
[5] Левада-Центр (http://www.levada.ru/)
[6] Российская властная корпорация состоит, в конечном счете, из людей: существ «нерациональных» в экономико-политологическом понимании, как минимум; поэтому несмотря на свою «рациональную» (прагматическую) заинтересованность в интеграции в глобальный контекст, в них может «восстать» та «темная» часть человеческой природы, которая эволюционно сформировалась совсем в других социальных условиях, а следовательно, «требует» того поведения, которое было бы «выгодно» именно в тех, уже в большой степени, несуществующих реалиях; а нынешняя социальная действительность может ошибочно «трактоваться» когнитивным аппаратом этих особей как адекватная среда для необходимой реализации наличествующих «встроенных» поведенческих паттернов
[7] при его значительной, идеологической в первую очередь, трансформации
[8] «Наше светлое будущее или Путин навсегда»
[9] «Россия 21 век …Куда же ты?», М., РГГУ, 2002
[10] Джордж Сорос «Кризис мирового капитализма»
[11] в том числе благодаря его критике
[12] пока позволяющей квалифицировать российский политический режим как «гибридный»: промежуточный между авторитарным и настоящим демократическим
[13] хотя этот факт не осознается еще в полной мере идеологами режима и политтехнологами, трудящимися над его образом; как бы то ни было, но другие идеологические альтернативы приводят логически правящую группу к более драматическому и печальному закату: в то время как идеология «общественных интересов» и реализации «общего блага» дает шансы некоторым ответственным персоналиям текущего режима быть востребованными и в дальнейшем, и, самое главное, исключает их политико-юридическое преследование в будущем
[14] В. Гельман, С. Рыженков, М. Бри «Россия регионов: трансформация политических режимов»
[15] Карл Поппер «Нищета историцизма»
[16] Манифест Объединенного гражданского фронта
http://www.rufront.ru/material.php?section=5&id=4380FBA92717F
[17] Григорий Явлинский «Дорожная карта» российских реформ»
http://www.yavlinsky.ru/said/articles/index.phtml?id=2253
[18] «Режим Путина, идеи и практика», 2005
[19] Макс Вебер «Объективность» социально-научного и социально-политического познания»
[20] действующего в соответствии с понятными и ясными критериями соответствия исследования объективно наблюдаемой (сообществом) действительности
[21] Карл Поппер «Предположения и опровержения: рост научного знания», 2004
[22] в этой связи, надо заметить, что научное обществоведение, как и наука в целом, – социальные феномены, т.е. их результаты должны быть справедливы не только для самого исследователя, но и для (научного) сообщества
[23] Карл Поппер «Объективное знание. Эволюционный подход», 2002
[24] Самюэль Хантингтон «Столкновение цивилизаций»
[25] оговоримся, что мы не считаем приемлемым существование каких бы то ни было интересов надорганизменных образований, не оправданных интересами отдельных их составляющих, – более того, мы видим, в появлении метаорганизмов со своими не человеческими целями и задачами, никак прямо не скоррелированными с человеческими, но могущими действовать в ущерб интересам людей и их сообществ, – ключевую опасность всего историко-эволюционного развития человечества. Первой, достаточно скромной, в сравнении со своим потенциалом, манифестацией данного феномена явились тоталитарные государства XX века
[26] Фрэнсис Фукуяма «Конец истории и последний человек»
[27] Фрэнсис Фукуяма «Наше постчеловеческое будущее. Последствия биотехнологической революции»